Вьетнам: Император Ли Тхай То (974-1028)

0

1. Тхиенши (тхиенский наставник)[99] Динь Кхонг из монастыря Тхиентюнг, что в округе Зитьбанг области Тхиендык, был уроженцем округи Кофап[100] […] Уже на склоне лет наставник выслушал проповедь монаха Нам Зыонга после собрания в монастыре Лонгтуен и проник в суть тхиена. И тогда сердце его обратилось к учению Будды.

В эру правления под девизом Чжэнь-юань (785-804) дома Тан наставник основал монастырь Куиньлам в своей родной округе. В самом начале, копая траншею для закладки фундамента, [рабочие] нашли одну курильницу для благовоний и десять штук каменных гонгов. Динь Кхонг послал людей к реке вымыть находки. Один гонг ушел под воду и лег на дно[101]. Наставник истолковал это так: «Иероглифы «десять» и «штука» складываются в иероглиф «древний». Иероглифы «уйти» и «вода» составляются в иероглиф «дхарма». «Земля-дно» — это те самые земли, на которых мы живем». Вслед за [этим событием] округа была переименована и стала называться Кофап — Древняя Дхарма. А раньше она называлась Зиенуан. А еще наставник сложил такие гимны:

«Десять штук», «под воду ушел, на землю (лег)» —
названием Древняя Дхарма прославится округа.
Сядет Курица [на место] Феникса, пройдет месяц[102]
и процветут три драгоценности […]

Перед погружением в нирвану наставник Динь Кхонг сказал ученику Тхонг Тхиену следующее: «Моей постоянной заботой было возвышение и укрепление этих земель. Однако со страхом я предвижу, что непременно явится сюда какой-то незаурядный человек и разрушит [геомантические] источники нашей земли (и в самом деле в конце правления дома Тан явился Гао Пянь и разрушил весьма основательно)[103]. Но если ты после моей кончины будешь хорошо хранить эту дхарму и передашь ее человеку по фамилии Динь, то мои надежды исполнятся […] Это был третий год, бин-цзы, правления под девизом Юань-хэ дома Тан (808).

Тхонг Тхиен построил ступу к западу от монастыря Лукто и записал [на ее стенах] слова того завещания {10а, с. 47а — 48а}.

Чыонглао Ла Куи из монастыря Шонглам, что в округе Фунинь области Тхиендык, был уроженцем Антяна. Он происходил из семейства Динь. С ранних лет чыонглао путешествовал по стране и повсюду искал мастеров тхиена. Так прошло много лет […] Он уже решил отступиться от своего намерения, но напоследок выслушал одну только проповедь наставника Тхонг Тхиена из монастыря Тхиентюнг и […] и стал прислуживать ему [как учителю].

Также интересно:
Вьетнам: Высокородные и победоносные воительницы Чынг
Вьетнам: Полководец Нго Куиен (899-944)
Вьетнам: император Ли Тхай То (974-1028)
Вьетнам: император Ли Тхай Тонг (1000-1054)
Вьетнам: император Ли Нян Тонг (1066-1128)

Перед погружением в нирвану Тхонг Тхиен поучал его так: «Прежде мой наставник господин Динь [Кхонг] завещал мне: «Ты передай мою дхарму человеку [по фамилии] Динь». Так вот, я вручаю ее тебе, поскольку сейчас пришло время мне уйти».

После получения дхармы наставник Ла Куи отправился по стране с проповедью учения. Затем он выбрал место для основания монастыря. Всякий раз, как он что-либо изрекал, слова его становились фу-шам[104].

В монастыре Лукто он отлил золотого кумира шестого патриарха [Хуэйнэна]. Затем, опасаясь, что кумира украдут грабители, закопал его на территории монастыря, а ученикам своим завещал: «Будет [на престоле] мудрый выонг, [кумир] найдется, будет темный -дурной властитель — скроется».

Перед переходом в нирвану сказал ученику Тхиен Онгу так: «Прежде, когда Гао Пянь построил город на [реке] Толить, он узнал, что на землях наших Кофап выделяется кхи, [благоприятствующая рождению] правителя[105]. И тогда он перекопал русло речки Дием и озера Футян и еще [много чего] всего в 19 местах, чтобы разрушить ее. К настоящему времени я уже уговорил Кхук Лама засыпать все, как было. А еще я посадил в монастыре Миньтяу хлопковое дерево, чтобы подавить [на время силы] местности, поскольку знаю, что в будущих поколениях непременно явится удачливый правитель, который позаботится о том, чтобы вырастить посаженные мною [семена] истинной дхармы. После моей кончины ты должен хорошо [проследить] за строительными работами и повсюду возвести ступы, дабы скрыть среди них дхарму (?). Да так, чтобы никто из посторонних не знал».

Окончив речь, наставник умер. Лет ему было 85. Говорят, что шел тогда год бин-шэнь, третий год правления под девизом Цин-тай дома Тан (936).

В момент, когда наставник Ла Куи сажал хлопковое дерево, он приговаривал такую гатху:

На Великой горе вздымается глава дракона.
Хвост дракона прячется в Тюмине.
Восемнадцать детей вырастут[106].
Хлопковое дерево явит образ дракона[107].
В [день] кролика, [год] курицы, луну крысы[108],
Явится восход солнца ясного {10а, с. 48а — 49а}.

2. Император-властитель Тхай-то (Великий Предок) носил фамилию Ли, запретное имя — Конг Уан и был уроженцем области Кофап в Бакзянге. Его матушка, урожденная Фам, прогуливаясь как-то [в окрестностях] монастыря Тиеушон, сошлась с духом в человеческом [облике] и зачала […] Она родила императора в двенадцатый день второй луны пятого года правления под девизом Тхай-бинь дома Динь, что по циклическому исчислению приходится на год зяп-туат (974) […]

Некогда в павильоне Камтуен монастыря Ынгтхиентам — Сердце созвучное Небу, что в области Кофап, собака родила щенка. Был он белый, а на спине — черные [пятна] шерсти, узор которых составлялся в иероглифы «Сын Неба». Гадатель по этому поводу изрек: «Очевидно, это знак того, что в год собаки (туат) родится человек, который станет Сыном Неба». И вот сейчас [Ли Конг Уан] родился в год зяп-туат (974), а впоследствии [действительно] стал Сыном Неба. Примета исполнилась.

Что касается раннего детства императора, то по достижении им трехлетнего возраста матушка его, неся младенца на руках, явилась в дом [некоего] Ли Кхань Вана, который стал воспитывать его как своего сына {5, с. 207}.

Историк Нго Тхи Ши сказал: «Рассмотрим то, что в летописи сообщается [о рождении Ли Конг Уана]. [Там сказано], что императрица из рода Фам, гуляя в окрестностях монастыря Тиеушон, сошлась с духом в человеческом облике. После чего зачала и родила императора. По достижении трехлетнего возраста он был усыновлен Ли Кхань Ваном, который впоследствии дал ему фамилию Ли. А в надписи монастыря Тиеушон говорится, что понесла императрица от семени белой обезьяны, и что родился император в этом самом монастыре и еще, что монах Ван Хань принял его и воспитал. В неофициальной же биографии [рассказывается совсем по-другому:] «Мать императора до двадцати лет бедствовала без мужа. Ей удалось найти приют в монастыре Тхиентам, где престарелый шрамана поручил ей готовить пищу. Каждую ночь она вставала, чтобы готовить похлебку. Как-то раз она задремала [возле очага], и огонь погас. Шрамана [в темноте] случайно наткнулся на нее. В испуге вскочив, она почувствовала в сердце некое движение и зачала. [Узнав об этом], старый шрамана прогнал ее. Так ей пришлось уйти в другой монастырь. Через положенный срок она родила императора. [поскольку рождение] сопровождалось грозными приметами почитаемого в трех мирах [Будды], монахи пребывали в страхе. Матери с ребенком вновь пришлось скитаться и кормиться подаянием. Когда она пришла в дом тхиенши (наставника тхиена) Ли Кхань Вана, то он, перед тем видевший необычный сон, попросил разрешения усыновить ребенка». Итак, неизвестно, где сообщается правда об отце императора Ли [Тхай-то] {6, бан ки, гл. 1, с. 44а — 45б}.

Уже в детстве проявились в нем ум и проницательность, а во внешности проглядывала приятная необычность. В отрочестве император [Ли Конг Уан] был отвезен на обучение в монастырь Лукто. Там его встретил монах Ван Хань, который подивившись ему, изрек: «Это не обычный человек. Когда войдет в возраст, непременно сможет отсечь закоренелое [зло] и прекратить излишние [хлопоты]. Он станет мудрым владетелем Поднебесной!»

Когда император [Ли Конг Уан] повзрослел, он не посвятил себя добыванию средств к существованию и полезной деятельности, но обратился исключительно к чтению исторических и канонических сочинений и тем пробудил в себе великие стремления {5, с. 207}.

3. В правление под девизом Ынг-тхиен (995 — 1005) [Ли Конг Уан] оставил семью и стал служить [будущему императору] Ле Чунг-тонгу. Когда после кончины Дай-ханя погиб и Чунг-тонг, [Ли Конг Уан] горько рыдал, обнимая его труп. Нгоа-чиеу оценил его верность и назначил помощником воеводы армии четырех [столичных] предместий, а потом и командиром императорской гвардии главного дворца.

Когда скончался Нгоа-чиеу, [Ли Конг Уан] занял императорский престол, изменил девиз правления на [слова] «Угодный Небу» и объявил большую амнистию {5, с. 207}.

В округе Зиенуан области Кофап росло хлопковое дерево[109], в которое ударила молния. Местные жители тщательно изучив следы удара молнии, распознали такие письмена:

Корни дерева глубоки-далеки.
Крона дерева пышна-буйна.
А ударь хлебным серпом — падет дерево.
Восемнадцать семян прорастут.
Восточная опора уйдет в землю.
Удивительное дерево вновь произрастет.
Из палаты грома покажется солнце.
В палатах омута скроется звезда.
Пройдет шесть-семь лет
И в Поднебесной установится Великое Равновесие.

Монах Ван Хань[110] тайком растолковал этот текст так: Фраза «Корни дерева глубоки-далеки». «Корни» — это основа, а сказать «основа» — все равно, что сказать «император». Иероглиф «глубокий» звучит как иероглиф «нежилец». В этом месте «нежилец» и нужно поставить.
[Фраза] «Крона дерева пышна-буйна». «Крона» — это вершина, а сказать «вершина» — все равно, что сказать «подданный». Иероглиф «пышный» по звучанию близок иероглифу «здоровый», но вместо иероглифа «пышный» здесь нужно по смыслу поставить иероглиф «процветет».
Иероглифы «хлеб, «серп» и «дерево» являются составными элементами иероглифа Ле — императорской фамилии. Иероглифы «десять, восемь, семена» входят в состав иероглифа Ли.
[Фраза «Восточная опора уйдет в землю»]. «Восточная опора» — это род Чан[111]. «Уйдет в землю» значит: северяне прийдут грабить[112].
[Фраза] «Удивительное дерево вновь произрастет» означает, что род Ле возродится[113].
[Фраза] «Из палаты грома покажется солнце». «Палаты грома» — это «восток». Иероглиф «покажется» означает «явиться», а иероглиф «солнце» — «Сын Неба».
[Фраза] «В палатах омута скроется звезда». «Палаты омута» — это «запад». Иероглиф «скроется» означает «сгинет». Иероглиф «звезда» — это мужлан.

Итак, здесь сказано:

Государь нежилец. Подданный процветет.
Дом Ле падет, дом Ли воспрянет.
С востока явится Сын Неба.
На западе сгинет мужлан.
Пройдет шесть-семь лет
И в Поднебесной установится Великое Равновесие.

После истолкования странных письмен Ван Хань доложил будущему императору[Ли Конг Уану] следующее:

«Я, ваш слуга, давеча был свидетелем необычного предзнаменования, в результате чего узнал, что дом Ле должен пасть, а дом Ли — возвыситься. Среди урожденных Ли нет ни одного, равного Вам, господин, по глубине любви и гуманной снисходительности, что весьма легко завоевывает сердца людей. Мне, вашему слуге, уже давно за семьдесят и я сожалею лишь о том, что своими глазами не увижу Вашего процветающего правления.»

Будущий император[Ли Конг Уан], испугавшись слов, которые могли получить опасную огласку, запрятал Ван Ханя в горах Тиеу {5, с. 202}.

Историк Нго Тхи Ши сказал: […] Какой позор! Разве Небо хоть что-нибудь говорит?! Разве может быть так, чтобы в образовавшихся от удара молнии всего только сорока словах были заключены расцветы и падения, фамилии и родовые знаки всех [правящих домов] на тысячу и сотни лет [вперед]?! Похоже на то, что в данном случае ловкий гадатель Ван Хань воспользовался ударом молнии в хлопковое дерево и предъявил «громовые письмена» как [свидетельство] удивительного вмешательства духов. Как сообщают неофициальные исторические сочинения, Ван Хань, овладев тремя дисциплинами [буддийского учения], научился говорить такие слова, которые рассматривались [современниками] как предсказания […] Но если всмотреться в то, что он растолковывал, то ничего удивительного там нет. Первые фразы прозрачны и ясны, разгадывать их [как загадку] нет необходимости. Начиная с фразы, где [есть слова] «палаты грома», и далее речь темна и туманна. Если и есть там какой-то другой глубокий смысл, то выявить его невозможно […] { гл. 1, бан ки, с. 43 б}.

Как только тихоу Дао Кам Мок проведал о стремлении Конг Уана сесть на трон опираясь на прецедент передачи не по наследству, он сразу постарался найти подходящий повод для подстрекательских речей.

«Вон уже сколько времени, — говорил он, — наш государь, охваченный темной злобой, без числа творил несправедливые дела. Неудивительно, что Небо пресытилось его доблестями и не позволило ему полностью прожить свой век. А его сын, прямой наследник, — молод и слаб, где ему справиться с многочисленными трудностями. А тут еще повседневные дела в полном расстройстве, да и духам — покровителям нашим — не оказывается должного внимания и заботы. Народ уже волнуется, требует настоящего государя. Вот если бы вы, командир гвардии, воспользовались этим моментом и, составив ясный план и проявляя мудрую решительность, сверяя свои поступки с деяниями государей Чэн Тана и У-вана[114] и подражая свершениям домов Динь и Ле, исполнили волю Неба и добились бы удовлетворения чаяний народа. Разве пристало имеющему грандиозные планы следовать мелочным предписаниям этикета?»

Конг Уану подобные речи пришлись по душе, однако у него остались сомнения — а нет ли тут злого умысла? Вот почему, напустив на себя строгий вид, он сказал: «Милостивый государь! Как смеете вы произносить при мне столь дерзкие речи? Вы вынуждаете меня препроводить вас в уголовный приказ!»

Однако Кам Мок, ничуть не смутившись, продолжал: «Я, Кам Мок, вижу, что именно так обстоят дела ныне и что именно сейчас самым подходящий для этого момент. Вот почему решился я на это. А что касается смерти, то мне от нее так и так не уйти».

Тогда Конг Уан молвил: «Неужели Вы допускаете, что я смог бы донести на вас? Опасаюсь я только того, что ваши речи достигнут чужих ушей и не миновать тогда сурового наказания нам обоим. Поэтому и предостерегаю вас».

Но и на этот раз Кам Мок не умолк, а опять заговорил: «Все население страны считает фамилию Ли достойной великого возвышения. Разве можно это скрыть тогда, когда есть уже приметы и предсказания? Рано или поздно, но всегда наступает конец несчастьям. Сейчас как раз тот момент, когда Небо благоприятствует, а человек выполняет. Так что же вас, начальник гвардии, еще смущает?»

«Ясно мне, — ответил Конг Уан, — что ваш замысел такой же, как и замысел Ван Ханя. Но если действительно все произойдет так, как вы говорите, то еще неизвестно , что из этого выйдет».

Тогда Кам Мок изрек: «Вы, начальник гвардии, бескорыстны и снисходительны, великодушны и гуманны. Народ вам целиком и полностью доверяет. А так как сейчас его силы подорваны и он стоит на краю гибели, то вам следовало бы поддержать его своей милостью и тогда столь же естественно как воде течь вниз, жизнь народа войдет в привычную колею. Кто же сможет помешать вам?» {5, с. 202 — 203}.

4. Начальный год [правления под девизом] Тхуан-тхиен (1010). Весной, во вторую луну […] по причине заболоченности и труднодоступности [ местности, где находился столичный ] город Хоалы, император [Ли Конг Уан] счел его недостойным быть резиденцией императоров и правителей. Желая перенести [столицу], собственной рукой составил такой указ:

В древности род Шан до Пань-гэна[115] пять раз переносил столицу, а чжоуский двор уже ко времени Чэн-вана[116] менял свое местонахождение трижды! Разве о собственной выгоде думали столь высокодостойные мужи трех первых династий — Ся, Шан и Чжоу, осуществляя такие важные мероприятия?! Нет, не о себе они думали, перенося столицы и меняя местонахождение двора! Все их помыслы были о том, чтобы оказаться в центре величественной ойкумены и тем самым порадеть о жизни десятков и сотен тысяч сыновей и внуков.

Внимательно следили они за небесными знамениями, чутко прислушивались к народному чаяниям и, если то было нужно, осуществляли необходимые преобразования. Вот почему державный престол находился у них долгое время, нравы были просты и богатств предостаточно.

У нас же два династийных дома Динь и Ле только и думали о своей выгоде, не внимали небесным знамениям, не шли по стопам династий Шан и Чжоу, упорно оставляли свои столицы на одном и том же месте. И что же? Разве много поколений насчитали их роды? Разве долог был их век? Разве не погублен народ? И разве тьма вещей не приведена в негодность?

Безмерно скорбя об этом, Мы не можем не издать указ о перенесении резиденции правителя.

В свое время столицей выонга Гао [Пяня] был город Дайла. Расположенный в самом центре пространства, разделяющего Небо и Землю, он обладает силой тигра, готового к прыжку, и мощью дракона, свернувшегося в кольцо[117]. [Его расположение в пространстве] приведено в точное соответствие [со странами света:] юг — север, восток — запад. Он удачно расположен относительно рек и гор. Эти земли обширны и ровны. Эта местность высока и доступна ветрам. Народ избавлен здесь от изнурительного противоборства с грозными стихиями, а живая природа необычайно богата и разнообразна. Тщательно изучая [пределы] Вьетского царства, нельзя не признать, что это — царь-земля, к которой поистине, как спицы к втулке, устремляются люди и которая создана для того, чтобы быть верховной столицей властителей и правителей всех грядущих поколений.

Мы, Ваш Император, ознакомившись со столь удачным геомантическим положением города Дайла, решили заселить его. Что думают об этом мои титулованные советники?

Вельможи, все как один, ответили так: «Вы, Ваше Величество, создали для Поднебесной план на века. Вверху он доставит [Вашему] августейшему делу величие и размах, а внизу [просто] вынудит этот [наш] народ стать богатым и многочисленным. Поскольку таковы его выгоды, кто же осмелится не согласиться с ним!?» Император возрадовался великой радостью.

Осенью, в седьмую луну, император [Ли Тхай-то] перенес столицу из города Хоалы в [новую] столичную область Дайлатхань. Когда императорский корабль бросил якорь под стенами города, на нем показался желтый дракон. По этой причине город был переименован в Тханглонг — Взлетающий дракон. Область Кофап была переименована в Тхиендык — Небесные доблести […] Императорским указом было выделено 20 тысяч связок монет для строительства в ней восьми монастырей и установки в каждом из них стелы с описанием заслуг [императора].

Историк Ле Ван Хыу сказал: «С тех пор как Ли Тхай-то вступил на престол и до настоящего времени прошло два года. А главный храм предков еще не был построен, жертвенники духов земли и злаков даже не были заложены. Но прежде [этих важных дел] в области Тхиендык уже возвели восемь буддийских монастырей. А еще подновили монастыри и даосские кумирни во всех провинциях и обратили в буддийских монахов более тысячи человек в столице. При этом расход сил и средств на строительные работы невозможно выразить словами. Но ведь средства — они дождем с Неба не падают, а силы — они не духами подаются. Разве это не выжимание жизненных соков из народа?! И разве можно выжимание соков из народа назвать заботой о его благоденствии?!

Император, созидая дело династии, должен собственными поступками служить образцом бережливости и трудолюбия из опасения, что дети и внуки погрязнут в роскоши и лени. А Тхай-то оставил после себя именно такой образец. Закономерно, что после него из поколения в поколение [императоры Ли] возводили возносившиеся к облакам крыши и стены. Устанавливали монастырские колонны из резного камня. Палаты Будды размерами и красотой многократно превосходили обиталище монарха. А низы народа подражали этому. Дело доходило даже до казней, ссылки, разорения, пренебрежения к родичам. Больше половины населения превратилось в монахов. А в государстве, куда ни сунься — везде монастыри» {5, с. 207 — 209}.

5. В третий год [правления под девизом] Тхуан-тхиен (1012), зимой, в двенадцатую луну… император [Ли Конг Уан] собственной персоной отправился карать область Зиен. Возвращаясь [с победой], едва достиг [залива] Биенлоан, как налетел свирепый ветер, ударил гром и засверкала молния. Император воскурил благовония и обратился к Небу так: «Я, обделенный доблестями, не по заслугам стоящий над людьми, дрожа и цепенея от страха, будто погружаясь в бездонную пучину, заклинаю Тебя. Дело не в том, что, осмелившись покичиться военной силой, я опрометчиво предпринял карательный поход. Все произошло исключительно по вине жителей области Зиен, которые не подчинялись [Небесным] преобразованиям и всячески творили мерзкие жестокости, которые нельзя было не пресечь!

Что же до того, что в пылу сражения были безвинно искалечены люди верные и почтительные, незаслуженно умерщвлены люди достойные и лояльные, так пусть на меня падет гнев Верховного Неба. Раз мне суждено сложить свою голову, то так тому и быть. Но в чем, милосердный Верховный Владыка, преступления моих шести полков? Разве не смеют они просить Тебя о пощаде?» Едва окончил чтение, как ветер и гром стихли {5, с. 210}.

***
Из книги Антология традиционной вьетнамской мысли.
X — начало XIII вв. — М., 1996. — 288 с.

***
Иллюстрация:
Лубочная картинка Донгхо

Также интересно:
Вьетнам: традиции праздника Тэт

Вьетнам: цветы праздника Тэт
Вьетнам: тайны фамилии